Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

крови и пепла по его коже. Руки и колени были вычернены грязью, подбородок и язык горячо смазаны кровью, и хоть я не знал, насколько скверно я выгляжу, по взгляду в глазах моего брата я мог догадаться достаточно верно.

— Ты в порядке?

— Всё ещё жив.

Я сплюнул, провёл рукавом по рту, тёплому и липко-красному. Глянув обратно к мясному обозу, я увидел, что холоднокровки все убиты, а пленники собрались теперь вокруг моих серебряных братьев, цепляясь за их плащи и руки, будто чтобы убедиться, что те настоящие. Я видел в тех людях оторопелую радость осуждённого, помилованного, едва он ступил на эшафот. Я слышал, как они плачут, благодаря Бога и Деву-Матерь, но больше всего — славя тех храбрецов, что только что рискнули всем, чтобы их спасти. И я улыбнулся, зная, что вопреки всему мы сделали в тот день немного добра.

Я зашагал к ним, намереваясь выведать, откуда они, или есть ли у них хоть слово о замысле Фабьена. Но Лаклан схватил меня за руку, когда я проходил мимо.

— Ты в порядке? — повторил он.

— Я сказал тебе, я в порядке, Лаки.

— Я вижу это в тебе, Габ. Так же, как видел в лесах Фа'дэны. — Он покачал головой, разбитое сердце в его налитых кровью глазах. — Жажда взяла тебя. Sangirè.

Был у меня когда-то брат,

И в детстве я и он

Играли в рыцарей, мечи

И —

Я вогнал Пью в ножны, рыча.

— Думаешь, я этого, мать твою, не знаю, Лаклан? Что мне, по-твоему, делать? Лечь тут и обнажить горло под твой клинок?

— Да хрена с два! Бог ты мой, я не хочу видеть, как ты умрёшь! Борись с этим, Габриэль!

— Я борюсь с этим всем, что у меня есть! Единственным способом, каким могу! Мы всего в нескольких ночах от горла Восс, брат, и я ещё не чудовище.

— Что ж, с прискорбием скажу тебе. Брат. Но прямо сейчас ты не больно-то похож на человека.

— Кровь смывается, Лаклан.

— С рук — может быть.

Те слова были пощёчиной, зазвеневшей в моём черепе, клыки стиснуты туго. Я вновь увидел тогда лицо Одетты. Того безымянного солдатика, что я нашёл в лесу. Того зверя, что рыскал за решёткой моих глаз. Мне оставалось недолго, я знал это. Но мы были теперь близко. Так близко, что я чувствовал это на вкус поверх убийства во рту. И я выдернул руку из хватки Лаклана, зашагав прочь сквозь грязь, пока он кричал вслед.

— Какой ценой победа, Габ?

Но к своему обету я шёл.

V

НЕЧТО ВРОДЕ СТРАТАГЕМЫ

Я сказала ему.

Рука на животе и слёзы в глазах, я сказала Вулфрику, что ношу его дитя. Я надеялась, что он обнимет меня. Что любовь, о которой он шептал, когда я лежала в его объятиях, окажется истинной и что с улыбкой, о, той прекрасной улыбкой, он развеет все мои страхи.

Боже мой, какой же дурой я была.

Он так разгневался. Ярость нашла на него, обратив штормово-серые глаза в чёрные, и он провозгласил дитя мерзостью в глазах Божьих. Он сказал мне, что дитя ада растёт в моём чреве, отродье величайшего греха, когда-либо совершённого, и я заплакала от его слов.

Я любила его истинно. И знаю, что он любил меня тоже.

Как мог плод той любви быть злом?

Он сказал мне, что я должна избавиться от него. Но уже я ощущала этот дар, эту жизнь во мне, медленно набухавшую, чтобы расцвести. И хоть он бушевал, всё же я сказала ему нет. Дитя безвинно. И мне погасить столь хрупкий огонёк, когда я должна любить его больше всего на свете, было бы злом.

Он смолк на это. И если ярость, что я видела в нём прежде, была несравненной, то таким же стало и отчаяние. Он назвал себя шавкой. Предателем. Он сказал мне, что это кара Божья за то, что он оставил свои клятвы, что его любовь ко мне была не любовью, но простой, глупой гордыней. И он пал тогда на колени, кровавые слёзы в его глазах, когда он воззвал к небесам.

«Я вижу это ныне, о Господи. Я слышу тебя, о Боже мой. Всё на земле — дело руки Твоей».

Он прошептал тогда, и это меня испугало, но я не знаю отчего.

«Да будет сорвана сия завеса тьмы».

— ДВЕНАДЦАТЬ НОЧЕЙ минуло с тех пор, как я прочёл те слова, и всё же они преследовали меня. Я видел свою мать внутренним взором; молодую львицу, стоящую меж чудовищем и своим нерождённым детёнышем. Нет под Богом ярости, подобной ярости матери, чьё дитя в опасности. Той же ярости, что я видел в глазах моей Астрид, когда Фабьен Восс сидел за нашим кухонным столом, наша сладкая Пейшенс у него на коленях, и его чёрные глаза прикованы к моей невесте.

Для чего нож? — спросил он.

Для тебя, — пообещала она.

Для тебя.

Но больше, чем любовь, что я питал к маме, неправильность легла мне на плечи, пока я читал её слова. Понадобилось время, чтобы это разглядеть. Точно знак Эсани, вырезанный на дверях Кэрнхема, на гробнице Матери Марин под Мэргенном. В чём была правда? В двух черепах? Или в чаше меж ними?

Из чаши священной изливается свет,

И верные руки избавят от бед.

Перед святыми давший обет

Один человек, что вернёт небу цвет.

Пред тем, как пятеро сойдутся вновь,

Святой клинок под девственным солнцем подъяв,

Священная — ничья ли — прольётся кровь,

Завесу тьмы с небес сорвав.

Так гласили слова, что мы откопали в гробнице Марин. Пророчество, чтобы вернуть солнце. Но мертводень даже не наступил в те ночи, когда Вулфрик знал мою мать.

Не было ещё тьмы по небесам.

Так о какой завесе тьмы он толковал?

Я не мог найти ответа, ни в собственном уме, ни в дневнике мамы. Оставшиеся страницы говорили о её столкновении с моим дедом. Его ярость и её изгнание, признание в любви юного Рафаэля Кастии и их решение отправиться в Лорсон. При упоминании моего отчима я снова подумал о сестре.